«ДОЛГИЕ ГОДЫ МЕНЯ МУЧИЛО ГПУ-НКВД»

 

Иван Лепешев, доктор филологических наук, профессор

Специально для «Аналитической газеты «Секретные исследования», №11, 2010

24 июня 2010 года - 110 лет со дня рождения Кузьмы Чорного (1900 - 22.11.1944). В 12-томной «Беларускай Савецкай Энцыклапедыі» в статье о Кузьме Чорном (1974, т. 11) нет даже упоминания о трагических страницах из жизни нашего выдающегося писателя, классика беларуской литературы, который прожил всего 44 года. В нынешних же энциклопедиях («Беларуская Энцыклапедыя», т. 17, «Республика Беларусь», т. 7), а также в шеститомном библиографическом справочнике «Беларускія пісьменнікі» (т. 6) только и сказано, что К. Чорный в 1938 году был арестован, а в 1939 году выпущен на волю. По три-четыре строки о сталинских репрессиях по отношению к К. Чорному дают «Гісторыя беларускай літаратуры ХХ стагоддзя» (1999) и учебник для 11 класса «Беларуская літаратура» (1999). А вот более подробные сведения.

Под конец 1930-х годов из нескольких сотен беларуских писателей уцелело только 14 человек. Сталинский «хапун» не миновал и Кузьму Чорного. Хотя и не уничтожил его, как иных, но сломал великого человека, укоротил его жизнь. 13 октября 1938 г. К. Чорного арестовали, держали в камере-одиночке и выпустили из чекистских когтей только через 8 месяцев. А как издевались над ним, об этом он вспоминает в своем дневнике 3 октября 1944 года - незадолго перед безвременной кончиной: «В ежовской тюрьме меня сажали на кол, били большим железным ключом по голове и поливали избитое место холодной водой, поднимали и бросали на рельс, били поленом по животу, вставляли в уши бумажные трубки и ревели в них во всё горло, вгоняли в камеру с крысами…»

Он мужественно выдерживал все пытки и никак не соглашался с тем, чего садисты добивались от него, - признания, что он «нацфашист» и польский шпион. Но вынужден был, чтобы остаться в живых, согласиться с их бескомпромиссным предложением стать секретным сотрудником с «органами».

В беларуской печати долгое время бытовало утверждение, будто освободил К. Чорного из тюрьмы Пономаренко - сталинский ставленник в Минске, главный тогдашний руководитель компартии Беларуси. Иногда это утверждение встречается и теперь. Так, в 2000 году в серии «Беларускі кнігазбор» увидели свет «Выбраныя творы» К. Чорного. Среди других лучших произведений писателя здесь впервые на основании автографа помещен (без прежних редакторских и цензорских сокращений) «Дзённік». В комментариях к нему, как будто между прочим, сказано, что назначение П.К. Пономаренко в июне 1938 г. на должность первого секретаря ЦК КП(б)Б «совпадает с выходом К. Чорного из тюрьмы на волю (8 июня 1938 года)».

В этом комментарии - существенная путаница дат: Кузьма Чорный вышел на волю действительно 8 июня, но не 1938, а 1939 года, посадили же его в тюрьму, как уже упоминалось выше, 13 октября 1938 года. И посадили с согласия Пономаренко, который с 18 июня 1938 года возглавлял беларуских большевиков. И, кстати, уже через месяц после приезда в Минск рапортовал своим московским опекунам (Сталину и Ежову): «Добиваюсь рассмотрения в несудебном порядке на особой тройке две тысячи по первой категории и три тысячи по второй». (По «первой категории» - это расстрел, а по «второй категории» - по десять лет концлагерей.)

Утверждение же о Пономаренко как освободителе, как о сталинском ангеле пошло гулять из книги Б. Саченко «Сняцца сны аб Беларусі...». Здесь автор в форме воспоминаний М. Лынькова передает устный рассказ Пономаренко, как тот спасал от ареста Я. Купалу, Я. Коласа, З. Бядулю, К. Крапиву, М. Лынькова, как освобождал К. Чорного из тюрьмы. Из этой же книги Бориса Саченко и других его публикаций распространился миф, как Купалу и Коласу ордеры на арест заменили, благодаря Пономаренко, орденами Ленина.

Согласно резонному евангельскому высказыванию, нет ничего тайного, чтобы не стало явным. Георгий Колос, известный беларуский критик и литературовед, в начале 1990-х годов, когда временно и частично рассекретили партийные и кагебистские архивы, получил возможность ознакомиться с некоторыми делами «нацдемов» и секретными партийными документами, а позже кое-что опубликовал в своей книге «Карані міфаў» (1998). На основании этих материалов он развенчивает мифы об «ангеле» Пономаренко, приводит ряд выдержек, от которых, как говорят, никуда не денешься.

Из песни слова не выкинешь. Есть здесь и о вынужденных показаниях К. Чорного. Например, про Янку Купалу: «Разгром нацдемов до сих пор Купалой переживается как «разгром беларуского народа», как «вечная несправедливость». Это я сам много раз слышал от жены Купалы, которая является точным рупором самого Купалы». И после того уже, как К. Чорного выпустили на волю, он 1 сентября 1939 года принужден был идти в суд, где судили писателя Федоровича, и свидетельствовать против него как нацдема. Но, как уточняет, на основании архивных материалов, В. Скалабан в газете «Советская Белоруссия» (05.01.2007), К. Чорный на этом процессе отказался от своих прежних показаний и заявил, что отправил на имя Пономаренко письмо, в котором описал, как кагебисты выбивали из него нужные им сведения о «врагах народа».

Это письмо к П.К. Пономаренко и Л.Ф. Цанаве до недавнего времени хранилось в папке, на которой стоял гриф «Не подлежит разглашению». В 2009 году оно впервые опубликовано в книге Л. Рублевской и В. Скалабана «Время и бремя архивов и имен». Вот его текст в сокращении:

«31-го августа и 1-го сентября с.г. я вызывался в Минский областной суд в качестве свидетеля по делу писателя Федоровича-Чернушевича. Суд признал, что состава преступления по делу Федоровича нет, и дело пошло на доследование. Моя совесть заставляет меня написать Вам это письмо, чтобы помочь дальнейшему ведению следствия.

В деле Федоровича фигурируют мои показания, данные мною во время моего нахождения под арестом. Эти показания вырывались от меня насильственно, под сильнейшим принуждением… Они не соответствуют действительности, и я считаю долгом от них отказаться.

Во время ареста меня томили в одиночке (просидел я в одиночке более полугода), меня морально терроризировали, у меня быстро развивалась сердечная болезнь, от которой я впадал в обморочные состояния. Надо мной приходили издеваться некоторые работники НКВД, не имеющие никакого отношения к моему делу.

Еще за несколько лет до ареста, начиная примерно с 1932 года, меня время от времени вызывали отдельные работники ГПУ и потом НКВД и издевались надо мной. Кричали мне, что я «дефензивщик», грозили «сгноить в тюрьме» (а за что - неизвестно). Еще до ареста я был измучен, издерган, терроризирован. Мне тяжело было работать, я напрягал последние силы, чтобы писать свои произведения. Арест, одиночка, карцер, угроза расстрела, угрозы запретить моей семье жить в Минске, разлучить моего ребенка с матерью, болезнь в одиночке - довершили дело. Я был окончательно сломлен. Я боялся сойти с ума, я чувствовал себя на краю гибели. Я уже был бессилен бороться даже за самого себя. И я слепо исполнял то, что от меня требовали, я писал и подписывал всё то, что мне диктовали, писал неправду о себе и о других лицах, в том числе о Федоровиче, не чувствуя за собой вины.

В данном случае я хочу этим письмом внести ясность в мои показания о Федоровиче… 2 сентября 1939 года».

В дневниковой записи, сделанной незадолго до смерти, читаем: «Долгие годы меня мучило ГПУ-НКВД».

В 1941 году, когда началась война с немецким нацизмом, К. Чорный вместе с женой и дочкой пешком пошел на восток. В Кричеве вступил в ряды Красной Армии. После стал сотрудником газеты-плаката «Раздавім фашысцкую гадзіну». А с января 1942 года он живет в Москве. Занимает с семьей маленький номер в гостинице «Якорь».

Несмотря на тяжелую болезнь, работал денно и нощно. Еще в довоенное время он задумал серию романов про историю беларусов «от панщины до наших дней». В войну написал три романа, много рассказов и публицистических статей. Из дневниковых записей видно, как его постоянно отрывали от непосредственного писательского труда: «Я мог бы зваться не Чорный Кузьма, а чернорабочий. Сколько за свой век я сделал этих переводов и написал всего, что без моей подписи заполняет страницы всей нашей прессы… Писал и пишу беспрерывно публицистические статьи без подписи, они печатаются, вставляются в тексты резолюций антифашистских, скажем, съездов, печатаются в сборниках Купалы как купаловская публицистика… А я хожу натруженный и больной и живу в конуре». В записи за 5 июля 1944 года К. Чорный вспоминает: «Кліч да беларускага народа» и выступление на первом беларуском радиомитинге из Казани зимой 1941 г. писал Купалу я».

Еще некоторые записи, свидетельствующие о многом. «29 сентября 1944 г. уже как раз неделя, как я в Минске. Еще живу на полу в доме Союза писателей. Негде отоспаться и отлежаться. Все дни болит голова, клонит ко сну, и зрение ухудшилось».

И самая последняя запись в «Дзённіку» - за 22 ноября 1944 года (в этот день перестало биться сердце великого человека с незавидной жизненной судьбой). Приведем эту запись полностью: «Почти уже месяц, как в «квартире», данной мне Совнаркомом. Но как раз как та камера в тюрьме, где я сидел в 1938 году. Можно сказать, что я уже дошел до последней черты. Грязь, темень - окна смотрят в черный треугольник высоких зданий. Писать негде и жить негде. А тут же, по одному коридору, ремонтируют квартиру Рыжикову. Там светло и хорошо. Там Рыжикову можно будет крутить патефон и играть в «пульку». У нас нет собственной жизни, мы всё отдаем государству. Мы отдали государству свои души и таланты. Но мы не Рыжиковы. Я живу как последнее отребье. И не потому, что мне кто зла хочет, а потому, что у нас не европейская держава, где интеллектуальные особенности человека делают его жизнь организованной. А у нас азиатчина. Подхалимство, взяточничество, чиновничество, кляузничество - за последние годы поднялись на большую высоту. Сколько нашей интеллигенции беспричинно гниет в тюрьмах и на высылке! У меня уже нет 70% здоровья. Я гибну и не могу использовать как следует свой талант… Вместо того, чтобы делать то, что мне надо делать, я топлю печь, таскаю воду, смываю говно в уборной, ворую дрова, достаю из досок гвозди, мою свою порванную и вываленную одежду. Тут война не до конца виновата. Тут много от хамства. Аппарат НКГБ и тысячи чиновников занимают весь город - они умеют и любят рвать друг друга и всех за горло, а я этого не умею делать, так не могу даже достать хоть тоненький лучик дневного света в окно и страдаю в погребе».

А это последнее предложение той же дневниковой записи - перед отходом в мир иной: «Божа, напішы за мяне мае раманы, хіба так маліцца, ці што?»

 

Информация